Изложение с борисом житковым я познакомился

Ответы@roatagumu.tk: чем обогатила дружба к. чуковского с б. житковым?

почему борис житков стал учить чуковского к.и всему тому что умел Помогите сжать изложение!!!!! С Борисом Житковым я познакомился в детстве. Я принадлежал к той ватаге мальчишек, которая бурлила на. Помогите сжать изложение!!!!! С Борисом Житковым я познакомился в детстве. Нам было по пятнадцать лет, мы учились в одном. (1) С Борисом Житковым я познакомился в детстве, то есть еще в (3) Я принадлежал к той ватаге мальчишек, которая бурлила на задних . состояли из С1(сжатое изложение по прослушанному тексту).

Достаточно, привести лишь один пример. Анучин привлёк к участию в нём Бориса Михайловича. Уже в советское время Борис Михайлович, как знаток Севера, был многолетним консультантом и учёным-специалистом и участвовал в работе таких центральных в то время государственных структур, в ых гг.

Недаром профессор Московского университета С. Мне хотелось бы познакомить читателей с наиболее интересными страницами путешествий Б. Ведь именно северные окраины империи стали прологом к будущим путешествиям Бориса Михайловича. Житков увлёкся Севером ещё в студенчестве. На втором курсе, в г. Находясь в Архангельске, в ожидании отправки на Новую Землю рейсового парохода Архангельско-Мурманского срочного пароходства Б. Настоящие натуралисты широкого профиля они собирали всё, что им казалось интересным, обращающим на себя внимание.

Путешественников особенно интересовала местная орнитофауна. Их наблюдения над птицами дельты Северной Двины — пожалуй первое исследование орнитофауны, выполненное высоко классными специалистами академического уровня. Для нас интересны несколько выводов, сделанных зоологами во время посещения этой части северодвинского бассейна. Во-первых, это — встречи путешественников с хищными птицами скопой, другимихарактеризующими низовья и устье Северной Двины как ещё мало осовенную, сохранявшую черты девственного леса.

Житкова удивило крайне малое разнообразие куликов, одной из доминирующих на Севере и по числу видов, и по уровню развития популяций групп позвоночных животных. Были среди увиденных ими птиц и ряд интересных, залётных, ранее и позже находимых здесь крайне редко.

Здесь они познакомились с бытом жителей деревни Савинской, которые занимались земледелием, скотоводством, рыболовством и охотничьими промыслами. Но самым интересным итогом этого маршрута стало первое подробное описание интересного природного объекта — периодически исчезающего озера Большое Сямгозера. Исследователями была составлена его подробная карта и обобщена вся информация о 4 пульсирующем водоёме. Как оказалось, Большое Сямгозеро, находящееся в бассейне реки Шелексы, принадлежит к обширному карстовому району Северного края, которых, кстати, в границах Архангельской губернии, было немало.

Распространённые здесь карстовые озера, подобные Бол. Сямгозеру, местное население издавна называло бездонными. Большинство таких озёр возникло в карстовых провалах, а их водный режим тесно связан с режимом подземных карстовых вод, с которыми они соединяются сложной сетью невидимых для нас водотоков. Бутурлина, вода из Бол. Сямгозера, как правило, уходит каждые лет в конце зимы в конце февраля или начале весны в первую половину мартапри этом лёд с громким треском ломается, оседая на дно.

Обычно за несколько дней до ухода воды из озера в окрестных деревнях сухими становились все родники и резко мелела река Шелекса, оставляя без воды находящиеся на её берегах деревни Огарково, Выползово и Подволочье.

Сямгозером всегда иелели и лежащие по соседству другие карстовые озера — Бирючевское и Гагарье. Внезапные исчезновения воды из них и возврат её породили множество легенд. В одной из них уход воды из Бол. Сямгозера объяснялся тем, что хозяева его, водяные, торопясь в гости к соседям, неплотно прикрыли за собой дверь. В другой — тем, что хозяин озера проигрался в карты и вынужден был в уплату карточного долга отдать соседу водяному все свое добро — и рыбу, и воду.

Ведь вода из карстовых озер уходила по подземным трещинам-пороям обычно вместе с рыбой, но часть её оставалась в воронках-ямах на дне, и местное население черпало её оттуда ведрами, ловило руками. Возвращалась же вода из- под земли в Бол.

Эти весла хранились на дне очень высокой баржи, пришвартованной к пристани, и за ними Житков обыкновенно посылал. Так как во всех наших морских предприятиях сразу же установилось, что я юнга, а он капитан, я не смел ослушаться его приказаний, хотя на эту баржу нужно было взбегать по узкой, шаткой и длинной доске, чего я смертельно боялся.

Особенно страшно было идти по ней вниз с двумя парами весел. Вскоре я настолько освоился с греблей, что Житков счел возможным выйти со мною из гавани в открытое море, где на крохотное паше суденышко сразу накинулись буйные, очень веселые волны.

До знакомства с Житковым я и не подозревал, что на свете существует такое веселье. Едва только в лицо нам ударило свежим ветром черноморского простора, я не мог не прокричать во весь голос широких, размашистых строк, словно созданных для этой минуты: Чей это праздник так празднуешь ты? Житков тотчас же продолжил цитату. Он знал и любил стихи, особенно те, в которых изображалась природа.

Помню, как он восхищался стихами Пушкина о морской глади, которую Измял с налету вихорь черный. И это чудесное слово: На горизонте появился пароход. Итальянский — Житков сразу узнал его по очертаниям корпуса и задолго до его приближения безошибочно назвал его по имени. Нам случалось бывать в море по семи, по восьми часов, порою и больше; мы приставали к Большому Фонтану, разводили на гальке костер, варили в жестянке уху, состязались в бросании камней рикошетом, причем Житкову удавалось добиться того, что камень раз двенадцать появлялся над поверхностью моря, прежде чем скрыться в воде.

К концу лета мы загорели, как негры. Только раз за все лето с нами случилась авария, о которой мы часто вспоминали потом, несколько десятилетий спустя. Как-то перед вечером, когда мы возвращались домой, вдруг сорвался сильный ветер и погнал нас прямиком на волнорез, а разгулявшиеся буйные волны словно задались специальною целью шваркнуть нас со всего размаха о гранит волнореза и разнести наше суденышко в щепки.

Мы гребли из последних сил; все свое спасение мы видели в том, чтобы добраться до гавани, прежде чем нас ударит о камни. Это оказалось невозможным, и вот нас подняло так высоко, что мы на мгновение увидели море по ту сторону мола, потом бросило вниз, как с пятиэтажного дома, потом обдало огромным водопадом, потом с бешеной силой стало бить нашу лодку о мол то кормою, то косом, то бортом.

Я пробовал было отпихнуться от волнореза веслом, но оно тотчас сломалось. Я одеревенел от отчаяния и вдруг заметил или, вернее, почувствовал, что Житкова уже нет у меня за спиной. Была такая секунда, когда я был уверен, что он утонул. Но тут я услыхал его голос.

Оказалось, что в тот миг, когда нас подняло вверх, Житков с изумительным присутствием духа прыгнул с лодки на мол, на его покатую, мокрую, скользкую стену, и вскарабкался на самый ее гребень. Оттуда он закричал мне: Конец — по-морскому канат. К счастью, сторож маяка увидел катастрофу и поспешил мне на помощь. Со страшными ругательствами, которых не могло заглушить даже завывание бури, с искаженным от злобы лицом он швырнул мне конец веревки и вместе с Житковым втащил меня, дрожащего, но невыразимо обрадованного, на мокрые камни мола и тотчас же занялся нашей лодкой: Я ожидал необыкновенных свирепостей, но он, не переставая браниться, дал нам по рюмке перцовки, приказал скинуть промокшее платье и бегать нагишом по волнорезу, чтобы скорее согреться.

Потом уложил нас на койку в своей конуре, прикрыл одеялом и, усевшись за опрокинутый ящик, взял перо, чтобы составить протокол о случившемся. Чтобы выпрыгнуть из лодки во время бури и вспрыгнуть на мол, нужна была ловкость спортсмена, не говоря уже об отчаянной смелости.

почему борис житков стал учить чуковского к.и всему тому что умел и знал?

Здесь, в эту четверть часа, предо мной раскрылся весь Житков: III Лишь впоследствии, около четверти века спустя я узнал от Житкова, что многие из тех взрослых, бородатых людей, с которыми он в детстве водился, в том числе хромой пиротехник, работали в революционном подполье и что он, тринадцатилетний Житков, уже в те ранние годы оказывал им посильную помощь.

Например, пиротехнику, жившему далеко от города, по дороге на Малый Фонтан, он регулярно приносил в гимназическом ранце какую-то тестообразную розовато-лиловую, пахучую и липкую массу, якобы нужную для изготовления фейерверков.

На самом деле, как я позднее узнал, то был гектограф — специальный состав для размножения нелегальных листовок, изготовленный Житковым по рецепту его сестры. Пиротехник печатал листовки, и одним из их распространителей на территории порта был как потом обнаружилось тот же Житков, словно созданный для такой конспиративной работы.

Этой конспирации немало способствовала его мнимая, чисто внешняя барственность. Ярый демократ, с детских лет постоянно якшавшийся с грузчиками, босяками, матросами, он долго не вызывал никаких подозрений у кишевших в порту полицейских именно благодаря своему щегольскому костюму который он сам же, своими руками, и чистил, и утюжил, и штопал и своей наигранной, якобы барской надменности.

В то время он часто жаловался, что ему не хватает воску для ловли тарантулов. Как я соображаю теперь, воск был нужен ему, главным образом, для изготовления гектографов; чтобы пополнить его скудные восковые запасы, мы оба без особого труда похищали огарки во всех окрестных церквах и часовнях, главным образом в афонском Ильинском подворье, тут же, на Пушкинской улице.

Гектографы у него выходили отличные, и спрос на них был очень велик, К тому времени я стал бывать у него в доме и познакомился со всей его семьей. Радушие семьи изумляло. Оно выражалось не в каких-нибудь слащавых приветствиях, а в щедром и неистощимом хлебосольстве. Приходили к Степану Васильевичу какие-то обтерханные, молчаливые, пропахшие махоркой, явно голодные люди, и их без всяких расспросов усаживали вместе с семьею за длинный, покрытый клеенкой стол и кормили тем же, что ела семья а пища у нее была простая, без гурманских причуд: Обычно обедали молча и даже как будто насупленно, но за чаепитием становились общительнее, и тогда возникали у них бурные споры о какой-нибудь статье Михайловского, о Льве Толстом, о народничестве.

Кроме литературы, в семье Житковых любили математику, астрономию, физику. Смутно вспоминаю какие-то электроприборы в кабинете у Степана Васильевича. Помню составленные им учебники по математике; они кипой лежали у него в кабинете — очевидно, авторские экземпляры, присланные ему петербургским издателем.

Очень удивляли меня отношения, существовавшие между Степаном Васильевичем и его сыном Борисом: Борису была предоставлена полная воля, он делал что вздумается — так велико было убеждение родителей, что он не употребит их доверия во зло. И действительно, он сам говорил мне, что не солгал им ни разу ни в. Раньше я никогда не видел подобной семьи и лишь потом, через несколько лет, убедился, что, в сущности, то была очень типичная русская интеллигентская трудовая семья того времени, каких было немало в столицах и больших городах — в Саратове, в Киеве, в Нижнем, в Казани, — щепетильно честная, чуждая какой бы то ни было фальши, строгая ко всякой неправде.

В ней не было ни тени того, что тогда называлось мещанством, и этим она была не похожа на все прочие семьи, которые довелось мне в ту пору узнать. Живо помню, с каким восхищением я, тринадцатилетний мальчишка, впитывал в себя ее атмосферу.

Что раньше всего поразило меня в житковской квартире — это множество книг и журналов и прекрасная готовность хозяев поделиться прочитанной книгой с другими, чтобы книга не осталась ни одного дня без читателей. У него, как и у его сына Бориса, было в характере что-то суровое. Он занимал в порту сравнительно мелкую должность, но пользовался, как я вскоре заметил, большой популярностью среди моряков, особенно низшего ранга.

Его нравственный авторитет в их глазах был огромен. При всяком конфликте с начальством они шли к Степану Васильевичу, либо в контору, где он работал, либо — чаще всего — к нему на квартиру, и он терпеливо выслушивал их и после долгого молчания выносил приговор, всегда клонившийся к защите пострадавших.

Борис был очень похож на него — не наружностью, а психическим складом. Наружность же у Степана Васильевича была очень внушительная, хотя росту он был невысокого: Таким я представлял себе — по портретам — Салтыкова-Щедрина.

Презентация по подготовке к ОГЭ

Служба, видимо, не удовлетворяла его; часто он возвращался с работы раздраженный и хмурый и мрачно шагал по своему кабинету, и тогда все говорили: Мать Житкова была пианистка. Маленькая, худощавая женщина, преданная музыке до страсти. Почти всегда, подходя к тому дому, где жили Житковы, я еще издали слышал очень громкие звуки ее экзерсисов, наполнявшие собою весь дом. Весною года, когда мне и Борису исполнилось пятнадцать лет, он пришел ко мне и своим заговорщическим шепотом предложил собираться в Киев.

Вот по такому маршруту. У меня было три рубля, у него рублей семь или восемь, мы достали две бутылки для воды была фляга, но она протекалакупили в пекарне Бонифации два больших калача, моя мама дала нам наволочку с сухарями и вареными яйцами, мать Житкова снабдила нас пирожками и брынзой, и на следующий день, на рассвете. Предварительно была составлена бумага, в которой определялись наши взаимные отношения вовремя всего путешествия.

Мы должны были не расходиться в дороге ни при каких обстоятельствах, делить всю еду пополам и. И был еще один пункт, который вскоре оказался для меня роковым: Если во время пути настоящее правило будет нарушено дважды, наша дружба кончена навеки веков. Я охотно подписал эту бумагу, не предвидя, какими она чревата последствиями. И вот под утренними звездами мы бодро шагаем по пыльным предместьям Одессы и к восходу солнца выходим на Николаевский шлях.

На спине у каждого из нас по мешку, на поясе — по бутылке с водою, в руке суковатая палка. На первом же привале, время которого строго соответствовало расписанию Бориса, я съел за завтраком всю свою порцию брынзы — страшно соленого овечьего сыра.

Мне мучительно хочется пить, но я боюсь попросить у Житкова разрешения хлебнуть из бутылки, ибо и для этого у него есть расписание. Бутылка прилажена плохо, она бьет меня по бедру и мешает идти, но я не смею остановиться, чтобы при вязать ее как-нибудь. Вдоль всей дороги, до самого горизонта, — железные столбы телеграфа, уже с утра раскаленные солнцем. Земля от жары вся в трещинах. Единственные живые существа, попадающиеся нам по пути, — навозные жуки, с необыкновенным усердием катящие у нас под ногами свои великолепные шарики геометрически правильной формы.

Житков шагает четко, по-военному, и я, чувствуя, что он никогда не простит мне, если я обнаружу хоть малейшую дряблость души, стараюсь не отставать от него ни на шаг.

В самый зной — опять-таки по расписанию Житкова — мы отыскали неподалеку от дороги глубокую балку, где и прилегли отдохнуть. Но не прошло и часа, как мы были разбужены громом. Гром гремел в тысячу раз громче обычного, молнии сверкали одна за другой беспрерывно, а ливень превратил всю дорогу в сплошную реку.

Презентация по подготовке к ОГЭ

Укрыться от дождя было негде. Я снял ботинки и, следуя примеру Житкова, нацепил их на палку и пошел по жидкому чернозему босыми ногами чуть не по колено в грязи. Не прошло и часа, как тучи убежали к горизонту, и жаркое солнце так покоробило мокрую обувь, что ее было невозможно надеть. Рано утром в испачканной, мятой одежде, которая еще накануне была вполне опрятной гимназической формой, голодный, босой, изможденный, с уродливыми, грязными ботинками, болтавшимися у меня за спиною, я вместе с Борисом приблизился к Бугу и увидел лавчонку, где светился огонь.

Полярная Почта • Просмотр темы - Житков Борис Михайлович ()

Я бросился к ней купить хлеба, по Житков не позволил и вместо хлеба купил, к моему огорчению, мыла, чтобы выстирать в реке наши брюки, сплошь облепленные черною грязью. Покупка хлеба, согласно расписанию Житкова, должна была произойти гораздо позже.

Мы долго стирали наши грязные брюки, стоя но пояс в воде, и, разложив их на берегу, долго ждали, пока они хоть немного обсохнут, но над рекой был туман, и мы надели их мокрыми. Когда мы вошли в Николаев и зашагали по его идиллическим улицам, у нас особенно у меня был такой подозрительный вид, что прохожие неприязненно сторонились, очевидно принимая нас за жуликов. Неизвестно, что случилось бы с нами, если бы нас не выручило чудо.

Когда мы, стараясь держаться подальше от центра, подошли к большому старинному кладбищу, у кладбищенских ворот на завалинке сидела рябая Маланья, когда-то проживавшая в нашем дворе, на квартире майора Стаценко, у которого она была стряпухой. Около года назад майора перевели в Николаев, и его жена взяла с собою рябую Маланью. Теперь Маланья сидела на завалинке вместе с кладбищенским сторожем и, увидев нас, изумленно воскликнула: Сторож возразил ей с украинской иронией: Но она заахала, засуетилась и бросилась к нам с такой радостью, словно мы были ее ближайшие родственники.

Житков попробовал было уклониться от ее слишком горячих приветствий, но не прошло и минуты, как мы уже предстали перед майоршей, которая жила в двух шагах, возле самого кладбища. Майоршу звали Ольга Ивановна, и я всегда буду вспоминать с величайшей признательностью ее украинский борщ, кофе со сливками и ту мягкую, широкую постель, которую она велела постлать нам в прохладной беседке.

Там мы оба проспали тринадцать часов, а потом встали, поужинали, побродили по городу и снова завалились на всю ночь. Бывают же на свете такие добрые люди! Покуда мы спали, рябая Маланка вычистила, выгладила нашу одежду, а Ольга Ивановна написала моей маме и матери Житкова пространные письма, чтобы они не беспокоились о своих сыновьях.

Она была бездетная и томилась от скуки. Весь день она только и хлопотала о том, чем бы еще угостить нас, чем обрадовать, чем одарить. Она предлагала нам какие-то шелковые подпояски с кистями, какой-то перламутровый ножик и даже сапоги своего майора. И рябая Маланка, и Ольга Ивановна уговаривали нас остаться у них, но Житков отвечал на все просьбы: IV И вот мы снова на пыльной дороге, в степи, шагаем мимо телеграфных столбов.

Обувь снова у нас на ногах, она сделалась более просторной, так как Житков сразу же, чуть мы пришли к гостеприимной майорше, добыл у Маланки сухого гороху, набил им доверху наши ботинки и залил его холодной водой.

Горох разбух, и кожа распрямилась. Ботинки стали как раз по ноге. Мешки снова наполнены снедью: Кроме того, мы с Житковым прихватили, по привычке, с собою из кладбищенской церкви около десятка огарков. Мы прошли уже верст тридцать или.

Последний привал был у нас очень недавно — около часу. Но жарища стояла страшная, и мне смертельно захотелось присесть отдохнуть. Но проходила минута, видение исчезало и таяло. По расписанию Житкова, следующий отдых предстоял нам еще очень не.

Увидя, что я, вопреки расписанию, улегся в придорожной канаве, Житков убийственно спокойным и вежливым голосом предложил мне продолжать путешествие. В противном случае, говорил он, ему придется применить ко мне тот параграф подписанного мною договора, согласно которому наша дружба должна прекратиться. Как проклинал я впоследствии свое малодушие! То было именно малодушие, потому что стоило лишь взять себя в руки, и я мог бы преодолеть эту немощь. Но на меня нашло нелепое упрямство, и я с преувеличенным выражением усталости продолжал лежать в той же позе и, словно для того, чтобы окончательно оттолкнуть от себя моего строгого друга, неторопливо развязал свой мешок и стал с демонстративным аппетитом жевать сухари, запивая их мутной водой из бутылки.

Житков постоял надо мною, потом повернулся на каблуках по-военному и, не сказав ни слова, зашагал по дороге. Я с тоскою смотрел ему вслед, Я сознавал, что глубоко виноват перед ним, что мне нужно вскочить и догнать его и покаяться в своем диком поступке.

Для этого у меня хватило бы физических сил, так как, хотя меня и разморило от зноя, я, повторяю, не испытывал чрезмерной усталости. Пролежав таким образом около часа, я вдруг сорвался и, чуть не плача от непоправимого горя, ринулся вдогонку за Борисом. Но он ушел далеко, и его не было видно, так как дорога сделала крутой поворот. Вдруг я заметил бумажку, белевшую на телеграфном столбе; я бросился к ней и увидел, что она приклеена свечкой, одной из тех, которые он достал в Николаеве.

На бумажке было написано крупными, четкими печатными буквами: Чувствуя себя глубоко несчастным, я пошел по опостылевшей дороге. Я пробовал было заговаривать с ними, но ни одна не захотела откликнуться. Таков был тогда хуторской этикет. У какой-то балки они свернули с проезжего шляха и пошли напрямки через степь, сокращенной дорогой. Я пошел за ними и потому очутился в Херсоне значительно раньше Житкова, разыскал Веру Степановну где-то неподалеку от Потемкинского бульвара, обрадовал ее сообщением, что вскоре придет ее брат, и тотчас же, после краткого умывания, был посажен за стол, к самовару.

Когда я рассказывал ей и ее юному мужу наши путевые приключения, в дверях появился усталый, весь запыленный Борис. Он заговорил со мной как ни в чем не бывало, очень дружелюбно, без тени обиды, и вскоре мы оба были отправлены спать. Но едва мы очутились наедине и я вздумал продолжать разговор, как вдруг, к моему ужасу, услыхал от Бориса: Через день или два па каком-то дрянном пароходишке я, исхудалый и грустный, воротился в родительский дом.

Так закончилась моя детская дружба с Борисом Житковым. Конечно, я был кругом виноват, и все же кара, наложенная им на меня, была, как мне кажется, слишком суровой. Но такой уж был у Житкова характер: Я понимал его гнев: Это многому научило меня, а я очень признателен ему за урок. V Не то, чтобы наши отношения совсем прекратились, но из неразлучных и закадычных приятелей мы на долгое время стали отдаленными знакомыми — и.

Изредка он приходил к моей маме, приносил ей какие-то свертки, которые она прятала в погребе; под флигелем, где мы тогда жили, прямо под нашей квартирой, был погреб, и там в — годах Житков, как он сообщил мне потом, прятал агитационные листки и воззвания, отпечатанные им на тех же гектографах. Понемногу мы начали снова сближаться. Помню морскую прогулку на яхте вместе с ним и Сергеем Уточкиным, будущим летчиком, легендарно бесстрашным, которого мы оба любили.

Помню бежавшего из Сибири украинца-подпольщика, которого Житков на две ночи приютил у. Наша детская ссора понемногу забылась, но дороги наши вскоре разошлись.

Я уехал в Лондон, потом в Петербург, стал литератором, обзавелся семьей — и был очень обрадован, когда ко мне на Кирочную в году, поздней осенью, то есть более чем через тридцать лет. Но какой был у. Желтые, впалые щеки, обвислая, истрепанная, худая одежда, и в глазах безмерная усталость.

Теперь, через столько лет, я уже не в силах отчетливо вспомнить, что произошло с ним в то время. Кажется, его обокрали и в числе прочих вещей похитили те документы, какие были необходимы ему для поступления на службу. Кроме того, он издавна был изнурительно болен и, кажется, пролежал чуть не месяц в больнице. Во всяком случае, нужда у него была крайняя: Он пробыл у меня целый день.

К вечеру его мрачность мало-помалу рассеялась, он разговорился с моими детьми и, усевшись среди них на диване, стал рассказывать им о разных морских приключениях. Они слушали его очарованные и, когда он заканчивал один свой рассказ, деспотически кричали: Но я видел, как увлечены его рассказами дети, и когда он собрался уходить, я сказал: Попробуй опиши приключения, о которых ты сейчас говорил, и, право, выйдет неплохая книжка!

Он отозвался как-то вяло, словно стараясь замять разговор, но я продолжал настаивать и при этом сказал: Через несколько дней, гораздо раньше, чем я ожидал, он принес мне школьную тетрадку, куда убористым почерком была вписана какая-то морская новелла — кажется, одна из тех, какие он рассказывал детям. Радость моя была безгранична: Но этому способствовал К. Чуковский, мой детский приятель, к которому у меня сохранилось чувство, несмотря на многие годы и непогоды Конечно, своей радостью я не мог не поделиться с С.

Маршаком, который встретил Житкова как долгожданного друга. Не прошло и года — имя Житкова стало привычным для всей детской читательской массы, и уже нельзя было сомневаться, что именно литературное творчество есть его кровная, природная, основная профессия. Но здесь начинается тот период биографии Житкова, который памятен не мне одному. Об этом периоде гораздо подробнее скажут. Я же считал своим долгом рассказать главным образом про детские годы писателя, годы, которые мало кто помнит, так как из нас, его сверстников, почти все уже вымерли.

А между тем, не зная его детства, невозможно понять, почему его книги сохраняют свое обаяние для каждого нового поколения советских детей. Главная причина, повторяю, заключается в том, что по всему своему душевному складу Житков уже тогда, в то далекое время, больше полувека назад явил собою, так сказать, прообраз типичного советского ребенка.

Теперь таких ребят миллионы, а тогда он был редкостью, невиданным чудом. С десятилетнего возраста он испытывал, например, непреодолимое влечение к механике, технике, в то время как тогдашние дети были в огромном своем большинстве страшно далеки от. Да и какой же техникой могли бы мы соблазниться тогда? Еще не было ни автомобилей, ни телефонов, ни трамваев, ни самолетов, ни мотоциклов, ни радио, не говоря уже о телевизорах или кино.

Выйдешь на пыльную, пустынную булыжную улицу и видишь медлительных, усталых волов, которые, еле перебирая ногами, тащат за собой биндюги. Это был наш главный транспорт — неповоротливые телеги да еще конка, запряженная клячами. А Житков именно в такое время и в такой обстановке сделал технику центром своих интересов, и уже этим одним его детство перекликается с детством современных ребят.

Потом Уложил нас на койку в своей конуре,прикрыл одеялом и,усевшись за опрокинутый ящик,взял перо,чтобы составить протокол о случившемся.

А я был поражён храбростью своего верного и надёжного товарища Дополните текст изложения кратким рассуждением о том какие качества Бориса Житкова проявились в сложной жизненной ситуации. Выберите верное продолжение ответа на вопрос: Какое средство речевой выразительности использовано автором в одном из этих предложений?

А он живёт и работает, как ему нравится: Кто же он такой? Каждое живое существо имеет свой характер. Я знаю много языков, которые выучил только для того чтобы читать любимых авторов в оригинале. Рембо хорош на французском, Данте — на итальянском, Сей-Сенагон — на японском, Омар Хайям — на фарси. У меня русская мама, а отец — полушвед, полуисландец. Он хорошо знал немецкий шведский и исландский языки.

Это перешло ко. Потом когда я учился в Московской ветеринарной академии у меня были африканские однокурсники. И у меня появилось желание изучать языки. Можно ли назвать Вилли современным молодым человеком? Как вы думаете, ваши сверстники сегодня с такой же целью изучают иностранные языки?